все под контролем.

    даже когда паучьи инстинкты кричат об обратном, что, кажется, волосы на загривке встают дыбом, а дыхание перехватывает так, что можно было бы закричать от испуга. но это скорее рефлексы и воскрик на высоких децибелах застревает где-то на подъеме к горлу. паркер же проявляет настоящие чудеса сосредоточенности и ни один микромускул на лице не дергается, несмотря на внутреннее состояние близкое к панике. ей богу, если бы не эта неординарная ситуация, питер орал бы, как школьница и нарезал круги по этой некогда дивной гостиной. печально, но мигелю удалось буквально за считанные мгновения превратить домашний рай в полигон боевых действий.

    и да, питеру самую малость стыдно. но зато ответная реакция не заставила себя ждать. а ведь когда-то он блистал в полемике.

    — все хорошо, все в порядке, — голос его старается быть четким и звучать ровнее. по крайней мере об этом говорят дрессировщики в туториалах по диким животным, а паркер пытается не делать резких движений, чтобы не попасть под раздачу раньше положенного. он медленно вытягивает руки перед собой, чтобы показать всю честность своих намерений и не сводит взгляда с лица мужчины, к которому все еще неравнодушен. даже если тот близок к состоянию берсерка и повелся на феромоны, как хищник в самый уязвимый и горячий период своей жизни.

    питеру вновь хочется прыснуть от смеха от своей же шутки [да-да, мозгов нет, чувство юмора так себе и все еще хочется ржать в ситуациях, когда это запрещено, но хей, это трудно, между прочим] но он лишь скукоживается изнутри, когда глаза мигеля загораются алым, как это бывало ранее, а комнату сотрясет поистине утробное рычание.

    — не надо нервничать, все так, как должно бы… — закончить фразу ему не удается, равно, как и успеть среагировать. он сдавленно шипит, когда его затылок сталкивается со стеной, а сгиб шеи одаривает просто россыпью микрощущений будто тысячи иголок распространяются у него под кожей с каждым ударом сердца. от удара и неожиданности нападения этой машины для убийства питер теряет связь с реальностью на мгновение и собирает все силы, чтобы оттолкнуть от себя мигеля, когда голова начинает плыть от нейротоксина.

    ах ты ж сукин сын

    проносится в его голове, пытаясь отогнать нарастающий шум в ушах и ватность в собственных ногах. пусть в их основе и лежат паучьи примочки, выводить токсины им сложнее, чем может показаться. нужно время, а его катастрофически мало. особенно, когда на тебя идет озверевший о’хара в котором от былой интеллигентности лишь кашемировый свитер. да и тот уже на честном слове держится, ведь кажется, что вдохнувший триггеры мужчина едва ли не вырос в два раза. или это питеру после черепно-мозговой травмы чудится. тут уже не разберешь.

    — приди уже в себя, мигель, — питер повышает голос, когда отброшенный некогда оппонент вновь порывается его сломать или все же выкинуть за дверь. отчего их потасовка превращается в какой-то разгромный коктейль тел, разорванной одежды, рычания и еще большего бардака вокруг.

    и ладно бы подобные разрушения были бы в пылу страсти. как в жгучих испаноязычных сериалах или редких категория порно, но нет же. сексом тут, извините, не пахнет, чем паркер самую малость разочарован, но когда у него вообще в жизни получалось именно так, как он хотел? то-то и оно.

    подобие паузы наступает лишь тогда, когда питера вновь знакомят с поверхностью стены, а правый бок что-то пробивает едва ли насквозь, что он сдавленно шипит, упираясь в плечи мигеля, покуда тот отчаянно жаждет перегрызть ему глотку. в прямом смысле этого слова. будто тот укус не считается и нет, это не кровь питера продолжает портить дорогую рубашку [200 баксов между прочим].

    — может, хватит делать во мне дополнительные отверстия, и все-таки нормально поговорим? — получается сдавленно, но с уже характерной ухмылкой на разбитых губах.

    что больше удивляет, почему питер так и не дал достойного отпора. точнее лишь защищался, но никогда не атаковал, хотя в этом славном брюшке все еще есть стальной пресс и вообще паркер до сих пор супергерой, пусть и находящийся в законном декретном отпуске. уж поверьте, за его длительный жизненный путь ему попадались враги разного калибра и клыкастый вампир-паук в этом славном ансамбле вселенского зла — лишь один из множества вариантов. если поднапрячься, можно было бы и вырубить некогда паучье начальство, да подвесить под потолком в этом славном доме, но…

    питеру совершенно не хочется этого делать.

    даже если он катастрофически близок к состоянию отбивной. ведь питер, черт возьми, все еще нуждается в мигеле и ничего не может сделать ему во вред. даже если очень хочется и инстинкт самосохранения никто не отменял, но паркер позволяет теребить его, как тряпичную куклу, протыкать его когтями и приближаться к сонной артерии словно они в дешевом вампирском слэшере.

    и если он сейчас погибнет на этом явно дорогом персидском ковре, что уж изгадил своей кровью, то он настоящий дурак. но как там говорят, помирать от рук и на руках любимого, не такая уж и печальная участь.

    ну романтик он, что поделать.

---

мне тебя и себя так жаль: ножи заточены и рты полуоткрыты, но полностью (зря). в темноте глаза его блестят, как два ножевых ранения в груди, переливаются зияющей пустотой — в глазах у него ничего, и слёзы прозрачными каплями падают на драную футболку, и рот открывается в крике, но оттуда ничего не выпадает. нана усмехается, нана хватает его за цепочку на шее (та самая, с буквой «r», замок от которой у неё — или уже нет? нана не помнит): металл, нагретый жаром его тела, впивается в кожу. глаза рена — всё ещё пустые, и смотреть в них так страшно, что тошнота подкрадывается к горлу. на руках его следы кривой дорожкой: в темноте не видно, но нана знает, что там добавились новые — по старым рен не ходит. у наны слёзы злые, почти сухие: ты же обещал! рот его изгибается рваной дырой, чем-то между улыбкой и пощёчиной: мне так лучше.

я хотела бы вырвать тебя из мяса, как из одежды, из костей, как дрожащий мозг, для наны каждый раз видеть рена на сцене — это как снова почувствовать их первый поцелуй под снегопадом в канун рождества, как снова завернуться в один шарф, как снова проскользнуть к нему в ванну. для наны каждый раз видеть рена на сцене — это почувствовать хрупкую злость где-то между рёбрами: она там трепыхается, цепляется за ошмётки прошлого. она слишком сильно сжимает в руке мобильник — рен на это лишь снова рассмеётся и купит ей новый, будто он действительно ей нужен. рен на сцене — усмехается в чужие лица и будто совсем не касается струн, так было до. рен на сцене после — неподходящий под её голос (розовые волосы блестят даже в полумраке, белое платье — как слишком яркое пятно среди черноты: это она не подходит или всё-таки они?), кидающийся со сцены в чужие руки; цепочки звоном переливаются, гитара выдаёт лишь долгий стон, будто сбитый олень на обочине — такуми скажет, что это проблема. рен — проблема. или у рена проблемы?

сломать ещё самое хрупкое, расплющить и встроить в себя — желудочная незабудка в крохотной ткани огня. в туалете клуба из рук его упадёт баян на мокрый пол, где пот смешивается с мочой, и остатки чёрного на кончике иглы смешиваются с ними же, как самый отвратительный (а рен скажет — восхитительный) коктейль. он обещает, что ему нужно лишь пару минут, и скалится в ответ, и глаза его смотрят куда-то мимо. пощёчина оставляет после себя звон в ушах — нана хватает его за волосы, рен хватает её за руки, ноги его скользят в грязи, а она падает на колени, и всхлипы сотрясают всё существо, всё её тело. рен касается пальцами её лица и притягивает к себе, губы — в миллиметрах от её, и рен скажет ей: не плачь, нана, лучше иди к хачи. может, она будет любить тебя больше, чем я люблю героин. может, она будет любить тебя больше, чем любит такуми. и рен рассмеётся, и смех этот ощущается как удар. а её хрупкий крик болит во рту и рассыпается блестящими осколками там же.

---

«малая, я перестал пить и колоться, нашёл достойную работу и больше не буду тебя бить, разреши вернуться в семью, я люблю тебя и доченьку…» — это, конечно, не про рена. у нас тут всё те же песни, но с более мрачным вайбом. зависимость рена раскрывается лучше и страшнее, его зависимость — как последний удар для наны (хачи-то уже к такуми упорхала!). по поводу зависимости хочу сказать сразу, что ожидаю раскрытия её грязной стороны (вот эти все ломки, слюни, моча, блевотина, нестабильное состояние, включая психическое, и так далее), а не романтизации. отношения рена и наны раскрываются более абьюзивно и болезненно, их связь — уже на грани (в очередной раз). не отрицаю, что возможен момент, когда баян будет у них обоих в руках, но всего лишь один раз. более подробно о том, как тут всё плохо, я расскажу уже лично, а то здесь будет двадцать тысяч символов — и кто это будет читать…

буквы из меня выпадают лапслоком, по объёму — 3–5к, сюда же метафоры и какой-то болезненный ритм текста (см. выше), но я, в принципе, умею подстраиваться и сокращать. люблю персонажные плейлисты и тиктоки со словами «ха-ха, смотри, это твой». по строению своему я интроверт и никак не могу вылечиться, но всегда очень стараюсь. конечно, ваш постик буду ждать у себя, а мой можно посмотреть ниже. приходите в гостевую или сразу ко мне — буду очень ждать, нам ещё много жрать и убивать друг друга. 🫀

пример поста

джонни говорил ему держаться от диего подальше и смотрел так внимательно, хмуря брови, словно хотел удостовериться, что джайро его услышал — джайро отмахивался рукой, будто разгоняя облако пыли, и улыбался в ответ, сверкая зубами под бликами заходящего солнца. ему не надо повторять, джайро слышит и в первый раз, просто предпочитает игнорировать. но так забавно наблюдать, как джонни пускает в него недовольные взгляды, подгоняя слоу дэнсер и выставляя перед глазами джайро свою спину. даже в ней можно увидеть все то недовольство, которое собралось в джонни.

джонни говорил ему, что не доверяет диего, сам же джайро не доверяет вообще никому, но особенно этому британскому ублюдку, что смотрит на всех так, будто они не больше, чем куча камней на его пути. и если джайро один из таких камней, то ему очень хочется стать тем, об который диего брандо переломает свои ноги.

и каково было удивление джайро, когда изо рта диего вывалилось предложение переночевать в деревне — в мыслях джайро пронеслись десятки исходов этой ночевки, в каждой из которых диего перерезает им глотки во сне. джайро почти предлагает джонни спать по очереди, как обычно они делали, но в условиях более суровых, под звездным небом, рядом с трепыхающимся костром, а из звуков — всевозможные дыхания зверей, который хотят тебя сожрать, и звук ползающих по земле и песку тех, кто готов укусить или ужалить. диего ничем не лучше (по скромному мнению джайро, конечно). но предложение застревает где-то на подходе, прерывается смехом диего.

— мне это не нравится.

переночевать под крышей это редкая привилегия гонки, но с иллюзорным ощущением безопасности — особенно, когда твой сосед диего брандо. джайро проводит рукой по боку валькирии, ощущая её тепло ладонью, она в ответ лишь тихо фыркает, даже не поднимая головы. больше всего он волнуется за лошадей: если не диего, то любой другой, ведь нечестных игроков тут хватает (а ты сам какой, джайро?).

за припасами ему даже не пришлось далеко ходить: они сами ему в руки плывут, а он с улыбочкой принимает их из чужих, раздает салюты и касается пальцами макушек детей “на удачу”. мысль, что эта же самая удача от джайро отвернулась, портит ему настроение не хуже, чем результаты первых двух дистанций или нападение семейки идиотов. раздражение накатывает волнами, скапливается в кончиках пальцев — джайро хочется бежать, дальше, больше, быстрее сокращая дистанцию между собой и победой, которая ждет его в нью-йорке. джайро хочется справедливости.

он возвращается в дом, захлопывая за спиной то, что можно назвать дверью, и штукатурка белыми хлопьями осыпается на пол. в доме пахнет свежесваренным кофе и ветхостью, джайро непроизвольно глазами ищет джонни с признаками жизни и с отсутствием следов борьбы и находит, после — тихо выдыхает. следом — помятый силуэт диего, который выглядит еще хуже и ведет себя еще страннее, чем по пути в деревню.

— что с этим? — он кивает на диего в ожидании ответа от джонни, но из ответа получает лишь спародированное диегово “я в порядке” в исполнении джостара. получилось похоже, джайро даже начало подташнивать.

— слушай, диего, — джайро оставляет припасы на столе и хватает того за плечо, ощущая пальцами исходящий от брандо жар, будто он трогает дверцу печки без перчатки. — сейчас ночь, за нами не следят, а значит, что если ты тут сдохнешь, а мы с джонни утром уйдем, на кого они подумают? если планируешь отойти в мир иной, то можешь сделать это за пределами этого дома.

джайро думает, что это всё последствия того падения: даже сейчас он мог разглядеть остатки засохшей крови на висках диего. может, сотрясение, пара сломанных костей. он высматривает на диего раны, то, что его ослабило, потому что слабый диего услада для джайровых глаз — так он думал, но отчего то этот вид его не радовал. перед глазами картинками неслись больные в стенах неапольской больницы, суровый взгляд и твердая рука отца, следом — исполнение наказаний и большие глаза мальчишки. джайро сжимает кулаки. у него в привычке давать жизнь, но также и забирать её. а чего достоин брандо?

— если примешь помощь, то сядь. — он убирает руку с его плеча. — если нет, то проваливай.

медикаменты из седельной сумки джайро оказываются на столе, он изучает склянки, прикидывая, что может пригодиться, игнорируя недоуменный взгляд джонни, который подкидывает дров в печку. жалость не входила в планы джайро, поэтому он предпочитает думать, что это расплата за грехи. мысль отправить диего брандо в мир иной своими руками неприятно щекочет черепную коробку изнутри.

Он просыпается позже обычного.

Не пьет кофе, не прикасается к телефону, но почти что идеально заправляет постель : каждая выпирающая складка все равно отпечатывается на периферии взгляда мелким рубцом – бесит – но это потому что он просыпается позже обычного, не пьет кофе и чувствует себя настоящей развалиной. Это логично. Закономерно.

Когда день начинается с дерьма в отражении, то им же он и заканчивается – разнится лишь освещение – примета не для суеверных. Просто жизненные наблюдения.

Где-то на тумбочке вибрирует телефон.

Ему снилось, как он промахивается – опять – дышит тяжело, да и руки дрожат; он роняет прицел, когда метит прямиком в сердце : между ним и целью, вроде бы, метров сто, и это такой пустяк. Это такой пустяк – всего лишь какой-то сон, но твою же мать, он промахивается даже там : и жертва смеется над ним истерически, игриво почесывая свои надломившиеся рога. Меж зубов его играет багрянцем живой металл – Бенджамин морщится, потому что знает, каков тот на вкус. Каждый раз – неприятный.

На тумбочке вибрирует телефон.

Он смаргивает раздражение в раковину, когда чистит зубы – пытается содрать его со своей кожи, когда умывается, но та лишь неловко краснеет под его отпечатками. Раздражение почесывает лицо – раздирает внутренности, пробирается ему под ребра и там остается жить : хочется верить, что оно с ним ненадолго, ведь Декс просто просыпается позже обычного и забывает выпить ёбанный кофе.

На тумбочке все еще вибрирует телефон.

Он говорит мне спасибо – Бен нечаянно срывает пуговицу с рубашки, следом за ней срывает и остальные : в приступе. Бросает смятую тряпку на пол. Он говорит мне спасибо и улыбается – чужая снисходительность сглаживает нервные соединения острием ножа, и те опадают под ноги мелкой трухой. Было бы лучше, если бы я его пристрелил.

Бенджамин злится и для себя отмечает, что потом заплатит за вмятину на стене. Телефон на тумбочке замолчал.

По ощущениям – почва под ногами чересчур зыбкая, влажная, он утопает в ней с каждым шагом все глубже : тина цепляется за голые щиколотки, заползает тонкими прутьями внутрь подошвы его белых кроссовок. Раздирает серую ткань футболки – нахуй эти блядские пуговицы – рвет черную ткань его джинс, замедляет привычный размеренный шаг.

Когда он идет, не разбирая дороги, то всегда приходит в единую точку – стабильную, как выстрел в упор – в ресторане отеля столь ранним утром почти никого. Нью-Йорк никогда не спит, если это, конечно же, не утро блядского воскресенья – люди вокруг говорят расслабляюще тихо, пытаясь не задеть собственное похмелье : хочется, если честно, бить в гонг.

Бенджамин заказывает кофе и кладет телефон в карман, приглушенный свет экрана скрывает навязчивые уведомления – плевать – кто-то ищет тебя, они говорят. Имя кого-то ему прекрасно известно.

Меленький дьяволенок скачет под зажмуренными крепко веками.

Он знает, что Иисус умер в тридцать три года : потом, сука, воскрес - сплевывает кислятину обратно в чашку – ты же, блядь, когда сдохнешь?