Одеяло съеживается под его пальцами в жалкий комок, как брошенный флаг перемирия. Синеватый отсвет экрана лижет пальцы — цифровой трупный свет, холоднее лунного. Большой палец скользит по чатам, будто по шрамам: вчерашний смех, позавчерашние «Я тебя люблю», позапозавчерашние «В четыре заберу сына из школы». Прокрутка вниз, в самый ад лифта — туда, где прячется контакт без аватарки.

Саурон. Ангбад Технолоджи.

Название пахнет дешёвым виски и подростковым бунтом. Возможно, он придумал его в такси, зажав между коленями ноутбук с наклейкой «Я не гуглю трупы»; дурацкая шутка. Главным в тот момент были цифры — десять ржавых гвоздей, вбитых в крышку гроба под названием «брак». Ноль уведомлений. Ноль надежд. Он ждёт секунду-две-три.

Возможно, он выдумал и его самого. Пиксели мерцают с равнодушием пустого шприца.

— Ты не спишь, — голос Кэрол разрезает темноту острее стерильного скальпеля.

Он откладывает телефон в бездну тумбочки, где уже гниют в ежедневнике планы на завтра. Поворот головы — и в ноздри ударяет её шампунь. Клубника-шампанское. Когда-то этот запах напоминал свадебный кортеж. Теперь — дезинфекцию в морге.

— Не мог уснуть. Работа, милая.

От запаха лжи собственных слов ему тошно, в точности, как и от её духов. Три сотни баксов за удушающий воздух. Восемнадцать лет жизни за то, что теперь кариозным зубом разваливается, оставляя лишь горечь на языке. Они давно больше не муж и жена — два скелета, аккуратно сложенные в постели по ночам. Её спина, отвернувшаяся, мелко подрагивающая перед сном; его рука, застывшая в пяти сантиметрах от её плеча; тихий хруст распадающихся позвонков любви.

— Мне завтра в Нью-Йорк, — всё, на что он способен, целуя воздух у её виска. — Надо закрыть проекты.

Ведь теперь это называется так.

***

— Мы не изобрели очередной ультратонкий гроб из стекла и титана, — улыбка - капелька сахарного сиропа, но голос трескается, как лак на крышке старого гроба, — Стартап? Мы копались в мусорных баках за печеньки с предсказаниями. Теперь мы хороним конкурентов. С благословения инвесторов, разумеется.

Сотый взгляд в сторону первого ряда. Он всё ещё там, тот самый: волосы цвета расплавленной меди, глаза - чистый янтарь. Он сидит в первом ряду так, словно весь лекторий — его барная стойка, а он единственный из зала заказал тут правду вместо коктейля. И от этого не отблеска, даже пожара, у Кэла застревают в горле все дифирамбы в сторону последнего обновления.

В учебниках по ораторскому мастерству, которые он скупал в своё время тоннами, нашлось как минимум одно важное упущение. Демосфен не писал, что делать, когда ладони внезапно холодеют от взгляда мальчишки. Трейси не упоминал, как скрыть дрожь в голосе, если кто-то в первом ряду дышит не в такт твоему монологу — глубже, наглее, практически с вызовом.

Журналистка из Daily News — духи «дешёвый жасмин и амбиции» — почти что прижавшая его к стене вчера после ланча, сказала, что гении многогранны. Что талантливый человек талантлив во всём — это же не может быть мифом.

Ему едва хватило извилин выдать для неё какую-то шутку про алгоритмы и холодные руки. Он не соврал, конечно же нет. Его пальцы разучились разгадывать шифры кожи; брак с Кэрол давно превратился в игру в шарады с завязанными глазами. В такие моменты ему начинает казаться, что он не талантлив ни в чём.

Восемнадцать лет назад лаборатория MIT пахла для них озоном и потом. Кэрол носила футболки с уравнениями Шрёдингера на груди. Он верил, что соберёт машину, которая перепишет законы гравитации — не физической, а той, что пригвождает сыновей к следам отцовских сапог.

Но пока из его лучших изобретений — ложь, что почти не режет язык.

Тридцать четыре способа ответить на признание в любви, отдавая в ответ только лишь пустоту. Ему бы в политику с таким даром — забалтывать даже мёртвых. По-инерции, говорит, как живёт, пока вспышкой мигрени рыжий призрак не перемещается из первого ряда к дверям.

— Практиканты… да, Джейс, блестящая идея. — голос автомата по продаже кофе и тот человечнее.

Кто-то спрашивает о конференции в Берлине. Кто-то — о слиянии с китайской корпорацией. Он кивает, чувствуя, как рыжина въедается в сетчатку, грозя затопить приступом острой боли. Осколки чужих фраз звенят в голове стеклом, пропущенным через лезвия мясорубки.

Возможно, если бы он умер прямо здесь и сейчас, его тело ещё минут десять могло бы отвечать на вопросы.

— Прошу меня простить.

Улыбка застывает на лице профессиональным, почти что актёрским гримом. Он надевает её, как костюм: на работе и дома, когда Кэрол в звенящей тишине переставляет тарелки с таким лицом, словно расставляет границы их с Кэлом Вселенной.

Она точно будет не в восторге от вечеринки. Танцующие тела — сосуд для гордыни. Он слышал эту фразу так часто, что она вполне могла бы в какой-то момент стать его личным девизом. Танцевать — это совсем не то, что угодно Богу.

Он открывает последнюю дверь в правом крыле, пахнущую хлоркой и чужой паникой, почти что на ощупь. Врезается в неё напоследок плечом, будто пробивая последний слой реальности. Красные всполохи под веками пульсируют в такт неоновой вывеске «Выход»: пьяный стробоскоп, отпечатавшийся на сетчатке.

Его нестройная мысль сбивается вместе с дыханием: волосы цвета короткого замыкания, взгляд, как пробой изоляции. За четыре шага к стройному ряду раковин он успевает услышать, как трещит лак на его образцовом фасаде. Зато голову неожиданно отпускает, словно всё, что и нужно было — сбежать от толпы, спрятаться в кафельной клетке с четырьмя зеркалами на три грустных кабинки.

Шум воды заглушает голоса снаружи. Кэл улыбается, и в улыбке его что-то щёлкает, как замок сейфа с простым и знакомым кодом. Его не так тяжело разгадать.

— Спорим, я разберу твой смартфон за восемь секунд?

Желание Фрэнка быть героем всегда сочеталось с излишней самоотверженностью, которая иногда граничила с безумством. В этом он был слишком похож на отца (как, собственно и во всём остальном). Его нездоровый трудоголизм страшно тревожил родных, друзей, начальство — вообще всех, кто видел с каким рвением юный Лонгботтом просит лишнее дежурство и дополнительную смену. И да, он бы с удовольствием нарушил все правила, дабы ему дали с десяток лишних часов. В тот момент, он жил работой: она была его верной подругой, заботливой матерью и единственным, что ему казалось было ему подвластно. И он не желал ничего другого (чистой воды враньё).

На деле, находиться в аврорате было на одну причину больше, чем он утверждал. Но всё, что Фрэнк мог — ненавязчиво наблюдать (как было много лет назад). Каждое утро, приходя в офис, он видел её за рабочим столом, с большой чашкой кофе, кипой бумаг на столе, отстраненным взглядом. Ему казалось, что она несчастна. Она выглядела исхудавшей, непривычно бледной, жутко уставшей. И, безусловно, это разбивало ему сердце. Каждый день, он хотел с ней заговорить. Он представлял её мелодичный голос и её звонкий смех над его нелепыми шутками (как в школьные годы). Он ежедневно покупал на сэндвич больше, зная, что она редко ходит на ланч и задерживается допоздна. Лонгботтом хотел сделать первый шаг, но боялся. Боялся снова получить отказ и снова оказаться ненужным.

Эта каторга продолжалась: из дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц (плавно перетекая в года). Наверное, будь Фрэнк другим, больше похожим на Элджи, или на мать, он бы оставил это. Он бы оставил мысли о ней, нашёл бы другую работу, давно уже бы был женат. Но он не мог (или не хотел?). Каждый день он убеждал себя в этом, хотя ему не требовались причины продолжать думать о ней — она была мечтой: недостижимой и далёкой. Он знал, что никогда не сможет сломать то, что она возвела вокруг себя: стену толщиной в сотни футов, которую он мог веками пытаться разобрать (но она бы возвела новую, выше и прочней). Она никогда не была простой.

Но сдаться окончательно он был не готов. Наверное, в какой-то момент он решил, что будет ждать столько, сколько будет нужно. И если она сказала бы, что это займёт всю жизнь, он бы ждал. Фрэнк был готов на любые жертвы ради того, чтобы завоевать её внимание и расположение. И возможно, со стороны бы это выглядело невероятно жалко, если бы хоть кто-нибудь знал о том, что происходит у него в голове. Он всегда был слишком закрытый и отстраненным в плане чувств. И в какой-то мере «недоэмоциональность» его спасала. Но когда он был рядом с ней — он краснел и бледнел с завидной регулярностью (и свято верил, что никто этого не замечает).

Пятница в аврорате была тем днём, когда всё (как всегда) переворачивалось с ног на голову: появлялись неотложные дела, неподписанные бумаги в следственном, нелепые поручения начальства — целый список срочного, важного и никому, на самом деле, ненужного. Штаб-квартира авроров славилась на всё Министерство своей чёткой постановкой целей, невероятно налаженным процессом работы, исполнительностью — по сути всем, чем только можно (и почти каждый год на благотворительном вечере они получали награду как лучший отдел министерства). И Фрэнк любил это, и ненавидел одновременно: ему нравилось то, как функционирует отдел, но то, что всё могло делаться в последний момент, и настоящей (неожиданной) лавиной падало на плечи стажеров и младших авроров — было просто отвратительно.

Но на его удивление в пятницу четвёртого мая он избежал этого всего. И был вознагражден за свои многомесячное терпение: выйдя из лифта в артиум он увидел до боли знакомые, аккуратно собранные тёмные волосы. И его снова накрыла волна эмоций: от юношеского (давно забытого им) волнения до необоснованного (на первый взгляд; но понятного ему одному) страха. Фрэнк глубоко вздохнул и пошёл вперед, пытаясь нагнать ту, за которой хотел следовать все эти годы.

Она была такой же маленькой и хрупкой (особенно по сравнению с ним), такой, какой он её помнил в детстве. Ему казалось, что она ничуть не изменилась с первого курса. А ведь прошло целых тринадцать лет. Тринадцать (тяжелых, больных для него) лет беззаветной любви и безответных чувств. Каждый шаг приближал его к ней, но почему-то казалось, что он снова не сможет её догнать — так заканчивались практически все его сны (кошмары). Фрэнк по привычке ссутулился, пытаясь казаться ниже, чем он есть. Он помнил, как ей было некомфортно, когда он как грозовая туча нависал над ней летом после пятого курса (когда за пару месяцев заметно вытянулся). Он помнил слишком много. Он помнил всё.

— Эй, — он улыбнулся, искренне, так широко, как мог улыбаться только ей, — привет! — пытался сохранить спокойствие, но не показаться равнодушным — новости? Да ничего нового, но стажировка буквально сводит меня с ума, иногда я жалею, что остался в Египте. Я бы с удовольствием променял Муди на мумию, потому что эти планерки в семь часов утра и их постоянный лай со Скримджером, хотя ты и сама знаешь, ну просто.. — он попытался пошутить, но поняв, насколько нелепо это было, поспешил перевести тему, — а как ты? Как дела? Как Отис? Мы редко с ним пересекаемся, но вы двое вроде всё ещё дружите? И вообще, что ты делаешь вечером? Может сходим куда-нибудь? Если ты, конечно, не занята, у тебя нет никаких планов, ну и.. — поток его сознания продолжался минуту перед тем, как Фрэнк осознал, что всё, что он говорит — полнейший бред и ему немедленно стоит заткнуться.

Он снова почувствовал себя тем нелепым мальчишкой, который позвал на святочный бал самую красивую девочку на курсе.

Он снова ждёт отказа, потому что знает: по-другому не будет.

Не уверен, что мне подходит сборище, оказываемся в котором с Эриком. Весь этот шёлк, вся парча и парики, натянутые на головы, напудренными белилами. Совсем не похоже на римские пиры, на самом деле - меньше дикости, в разы больше одежды. Уж на те я насмотрелся, обслуживая их и поднося вино, в качества раба. Но есть в этом что-то, неуловимо похожее. Те же глупцы, демонстрирующие себя миру, плевать которому на них. Всё те же хищники, жаждущие обрести себе диких развлечений на ночь и обменяться сплетнями.
Хоть две вещи, весьма  отличающие события, в этом конечно есть. Во-первых, здесь я на правах почётного гостя, а не слуги - никто во мне увидеть не может мальчишку, на которого внимание обратил бы раньше разве что пинуть. Все тянут руки и улыбаются, принимают меня здесь за своего и демонстрируют уважение.
Ну, а во-вторых, нет здесь никого опаснее, чем мы с Эриком.  И Герры, разумеется. Чей разум замутнён бесконечной жаждой убийств, остановиться в которых он не способен. И это мне не сказать, что так уж непонятно, по природе своей. Я ведь тоже когда-то был совсем не безгрешен. Ничего не любил также сильно, как кровь и причинение смерти. В отместку за боль, причинённую мне когда-то. В восстановлении справедливости, которую столетиями жаждал. Это были дикие, мрачные времена, находил я в которых в то же самое время успокоение своё. Возможно, не в самом лучшем виде. Сотни истерзанных тел детей, чью кровь я забирал до последней капли и женщины, брал которых, не оставляя им ничего от них. Юные. Весьма.
Потому что был диким. И слишком необузданным для того, чтобы сдерживать звериные свои инстинкты.
Так что, как ни крути и в каком-то смысле, не мне осуждать. Ни старого приятеля, прозванного "серийным убийцей", ни местную публику, чьи грехи сводятся в основном к разврату и редким отравлениям. Пусть среди них вряд ли затесались действительно хорошие люди. Не то общество. Не то сборище. И я бы, в свете всех событий, сказал всё же, что не тот век. Я был уже давно взрослым, когда Спаситель человечества появился на свет. Хорошие, плохие времена...Мне определённо есть, с чем сравнивать. Потому и не осуждаю никого...практически. Кроме разве что тех, кто возникает порой на пути нашем с Эриком, в качестве врагов. Представляя из себя весьма временную проблему. Мой сын весьма несдержан в своих реакциях. Возможно, это огрехи моего воспитания и дозволения. Возможно, дело в его суровом нраве северном, истинного викинга. За то ведь однажды я обратил внимание на него и предложил вечную жизнь после смерти.

Теперь мы оба цивилизованы, если можно этому дать подобное определение. Сходим за тех людей, что никогда бы не приняли нас в своё общество, в изначальном виде. Сдерживаем многие из своих инстинктов, что бурлят в крови. Ждём, когда представится удобный случай оторваться, не привлекая к себе излишнего внимания - пусть мы оба не юны, способны позаботиться о себе, но ведь нельзя забывать об изъянах существования. Люди, спустя столько веков, научились вести войну против вампиров. Солнце и серебро, наши извечные враги. Губительные, смертельные. А человечество, измученное жаждой вечно голодных существ, так или иначе, приучилось заботиться о себе. Меня не страшат и сотни людей, объединённых вместе - мне ли не знать, как вырезать целыми поселениями тех, в чьей смерти видишь лишь наслаждение. Когда-то, убив собственного отца, что казалось невозможным по заветам всем...Я был куда больше зол на весь мир этот, нежели сейчас. Куда хуже контролировал все желания свои. Юная, невинная кровь и молодые тела, обозначенные для меня естественными инстинктами....Теперь, когда стал родителем и обрёл смысл в большем чём-то, чем бессмысленная жестокость, мне совсем не трудно вести себя иначе. Приструнить внутреннего зверя. До поры, до времени, по крайней мере. Пока не найдём очередного оборотня, охотится за которым Эрик. Пока не найдём тех, кто был виновен. И тянется это уже столько веков, что я, в моём-то возрасте, практически забыл, с чего когда-то началось всё. Или люблю делать вид. Память вампиров также нетленна, как и тела, сколько бы не прошло времени. Хоть многим из нас хотелось бы забыть определённые части своей истории.

Но некоторые части её, пусть отдаются  громким ужасом, с собой хотелось бы оставить. Как имя Пандора, в памяти моей отдающееся отголосками чего-то, чему уже более тысячи лет. Обжигающее, красивое. С ароматом тела и волос, которые спустя века всё никак не могу забыть. Она была моей одержимостью, наверное, в каком-то смысле. По крайней мере сейчас, на свежую голову, именно так я могу определить свои поступки относительно неё. С того дня, как она была юной, человеческой девчонкой, пахнущей специями и цветами. А я - монстром, отнимающим чужие жизни. Не знаю...Не уверен, почему оставил в живых, когда такие, как она, всегда были самым лакомым куском. Для меня в то время. Я ведь юн был, когда Аппий обратил меня. Пандора же, чуть младше меня, была в моём вкусе, во всех смыслах. Стоило вероятно уже тогда забрать её себе.

Хоть рассуждать не о чем особенно. В конце концов, судьба всё сделала, чтобы мы встретились после. И я, не забирая её жизнь, получил всё же всё остальное. Её кровь, пока клыками разрывал нежную шею - пусть теперь знаю, что кровь вампиров священна...Для меня тогда не было подобных понятий. Я взял её тело, жаждал которым обладать, не оставив ей самой ничего. Потому что никто не научил меня ни в человеческой, ни жизни после смерти, ни о  чём просить. Рождённый в боли, ненависти и могиле с тем, кто пытал меня, веселья ради, презренного раба. Создатель-отец создал из меня того, кто умел только одно - убивать, выживая. Я же, когда стал сам создателем-отцом, обрёл новые чувства для себя, не имеющие ничего схожего с тем, что я чувствовал раньше. Милосердие, мудрость, спокойствие, цельность...удивительно, сколько всего, даже самым диким из нас, подарить могут дети. Нора и Эрик - лучшие из чувств моих, на которые я могу быть способен. Они превратили меня в того, кто я теперь есть.

Впрочем, с Пандорой, вовсе не юной уже вампиршей, всё остаётся между нами достаточно неопределённым. Мне трудно забыть время, что мы провели вместе, как сложно и воспринять наше прошлое правильно. Насилие, одержимость, бесконечная история, что имеет столько разветвлений и решений. До сих пор подобрать этому не могу подходящего определения.
И я конечно, вовсе не ожидал встретить дочь Рима на этом празднестве. Не то что бы были какие-то препятствия для того - весь мир открыт для таких, как мы. А вечера, подобные этому, что проводятся в позднее время, когда спрятались лучи солнца, самое подходящее для подобных нам время. Мы не знаем к тому же о перемещениях друг друга. Не удивительно встретиться спустя три века в одной из самых известных стран. В обстоятельствах, что подходят ей гораздо больше, чем нам с Эриком. Раб из Галлии и дикий викинг на том же вечере, что и знатная дама из Римской Республики. Вот уж воистину, смерть всех уравнивает.

Огибаю толпу, приближаясь к той, что красотой затмевает всех присутствующих дам. Им нужно много краски, париков и ухищрений для того, чтобы завоевать внимание мужчин. В то время как Пандора, этот давно распустившийся цветок, не прикладывает, как кажется, никаких усилий. Дело не в том, что она - старый вампир, чья природа ощущается подспудно даже теми, кто не знает ничего настоящего о ней.
Это, неуловимое, но ощутимо-прекрасное, не позволило мне когда-то окончить её жизнь одним броском, таким привычным действием. Оно же заставило меня когда-то вернуться к ней, в этом желании прикоснуться к бархатной коже. И не столько сорвать поцелуй, сколько забрать всё тело. Подчинить его себе, утолить самые естественные желания.

Теперь конечно, я не поступаю так. Все вокруг говорят о цивилизованности и мы с Эриком стараемся соответствовать. Насколько вообще способны сделать это. Сейчас правда время проводим с серийным убийцей, что заполонил улицы Парижа трупами, приводящими обычных горожан в ужас. Ведь им ходить теми дорогами, где происходит это. Обеспеченные же лица, знать этого города, как обычно, продолжают веселиться. Так в любые времена было. Им всегда кажется, что ни один ужас не коснётся их, из-за знатного положения.

Но я не обращаю внимания на них. Только на вампиршу, за руку с её спутником, не привлекающим моего внимания. Трудно не проявить должного внимания к ней, не обратить внимания на себе. О, какие это старые чувства, если происходящее между нами так назвать можно. Помню, как исчез, в начале пятнадцатого века. Того требовало очередное моё путешествие с Эриком, что напал на след волков. Предпочитать сына и его потребности давно уже стало моим самым естественным инстинктом. С того самого момента, как поделился с ним своим проклятьем, наша связь, как и должно...нерушима.
Впрочем, я хоть и привязал Эрика к себе, но вовсе не обязан на каждом мероприятии ходить с ним за руку. Сейчас он зажимает уже где-то дам с этого вечера. Скорее всего, добрался до того, чтобы бесстыдно, как уличным шлюхам, задрать им длинные, неудобные платья, руки запустить  в сиськи, стянутые корсетом. Ставлю на то, что сынок сегодня доберётся как минимум до троих. Я же теперь...обладаю куда более сдержанным аппетитом. Могу держать себя в руках и не прикасаться ни к кому. Ни к кому, не вызывающему действительно сильного интереса по крайней мере.

- Великолепно выглядишь. Шепчу это на ушко Пандоре прежде, чем оказаться перед ней воочию. Улыбаюсь ей сдержанно, уважительно - не в пример себе былому. Как и выгляжу, пожалуй, не слишком привычно для неё. Из века в век, я всё больше похожу на людей вокруг, сливаюсь с обществом. От набедренной повязки и голых пыльных ног, до чёрного дорогого камзола, скрывающего мои татуировки племени. Те, кто видели меня в качестве монстра во тьме, дикого и обезображенного яростью, голодом, ненавистью...вряд ли признали бы сейчас. В том, каким я стал. В качестве отца леди Норы, что строит сейчас политическую карьеру в вампирском обществе. Она, в отличии от Эрика, решила не оставаться со мной надолго, получив второй шанс. Преданная дочь, до безумной дрожи обожаемая мною. Но она...Можно сказать, что мы не так близки с ней, как с Нортманом. Сын попросил меня обратить её, что я и сделал,  в качестве дара ему. Теперь же чувствую ответственности за всё в этом мире в два раза больше. Можно наверное сказать, что за прошлое тоже.

Намеренно игнорирую спутника Пандоры - тоже вампира, очевидно. Тень, не представляющую для меня интереса. Напрягается весь, подсобирается, как и положено спутнику, и защитнику дамы. Достойное качество. Хоть и бесполезное, со мной рядом. Я был диким, сильным зверем, за полтора тысячелетия до того, как он появился на свет. В глазах нет мудрости и всё ещё плещется юность, что исчезает лишь после века убийств. Может быть и обращён не вчера, но по сравнению со мной лишь тонкая ветвь, преломить которую не трудно будет одним движением. Демонстративно, весьма оскорбительно, не обращаю на него никакого внимания. Кажется, представляется даже Арджуном, пытаясь ситуацию выровнять. Но я не трачу на него время. Пока вижу Пандору перед собой. Мне не нравится, что кто-то прикасается к ней, держит за руку. И всё же, игнорирую его существование в принципе. До тех пор, пока общество людей рядом.

- Сколько мы уже не виделись...лет? Веков, если точнее. Но не в приличном же обществе упоминать возраст дамы, хотя бы теоретический. И мой. И наш общий. Не виделись несколько веков звучит слишком грубо для тех, кто может прислушиваться к нашему диалогу. Так что, ведём себя прилично, в почти достойном обществе тех, кто для нас ничего не стоит. Всего-то мешки с кровью, в телах, так похожих на наши.
И сейчас внимание всё моё сконцентрировано на Пандоре. На аккуратных чертах её лицах, плавных изгибах тела и вечно неувядающей красоте. Рад, что не являюсь её создателем, на самом деле - подобные чувства в отцовской оболочке, подобные оценки, были бы отвратны мне. Ничего запретного или невозможного - многие из создателей состоят с детьми своими в романтических отношениях, игнорируя родительские чувства, выбирая страсть. Но  я, судить хотя бы по Норе и Эрику...Возможно, в этом был бы смысл, нечто приятное - привяжи я Пандору к себе подобным образом. Призови я её с любого конца света и она явилась бы ко мне, не в силах сопротивляться. Занеси она руку на меня и не смогла бы продвинуть её дальше, если бы я не позволил. Скажи я ей...что угодно...у неё ни шанса не было бы, чтобы сказать мне "нет".
Но сейчас, в этой экспозиции её свободы, я бы сказал, что всё происходит интереснее гораздо.
Как в этот вечер, столь примечательный восторгом от нашей встречи. Наконец определился хоть с чем-то, интересным мне на мероприятии этом.

Не уверен, что мне подходит сборище, оказываемся в котором с Эриком. Весь этот шёлк, вся парча и парики, натянутые на головы, напудренными белилами. Совсем не похоже на римские пиры, на самом деле - меньше дикости, в разы больше одежды. Уж на те я насмотрелся, обслуживая их и поднося вино, в качества раба. Но есть в этом что-то, неуловимо похожее. Те же глупцы, демонстрирующие себя миру, плевать которому на них. Всё те же хищники, жаждущие обрести себе диких развлечений на ночь и обменяться сплетнями.
Хоть две вещи, весьма  отличающие события, в этом конечно есть. Во-первых, здесь я на правах почётного гостя, а не слуги - никто во мне увидеть не может мальчишку, на которого внимание обратил бы раньше разве что пинуть. Все тянут руки и улыбаются, принимают меня здесь за своего и демонстрируют уважение.
Ну, а во-вторых, нет здесь никого опаснее, чем мы с Эриком.  И Герры, разумеется. Чей разум замутнён бесконечной жаждой убийств, остановиться в которых он не способен. И это мне не сказать, что так уж непонятно, по природе своей. Я ведь тоже когда-то был совсем не безгрешен. Ничего не любил также сильно, как кровь и причинение смерти. В отместку за боль, причинённую мне когда-то. В восстановлении справедливости, которую столетиями жаждал. Это были дикие, мрачные времена, находил я в которых в то же самое время успокоение своё. Возможно, не в самом лучшем виде. Сотни истерзанных тел детей, чью кровь я забирал до последней капли и женщины, брал которых, не оставляя им ничего от них. Юные. Весьма.
Потому что был диким. И слишком необузданным для того, чтобы сдерживать звериные свои инстинкты.
Так что, как ни крути и в каком-то смысле, не мне осуждать. Ни старого приятеля, прозванного "серийным убийцей", ни местную публику, чьи грехи сводятся в основном к разврату и редким отравлениям. Пусть среди них вряд ли затесались действительно хорошие люди. Не то общество. Не то сборище. И я бы, в свете всех событий, сказал всё же, что не тот век. Я был уже давно взрослым, когда Спаситель человечества появился на свет. Хорошие, плохие времена...Мне определённо есть, с чем сравнивать. Потому и не осуждаю никого...практически. Кроме разве что тех, кто возникает порой на пути нашем с Эриком, в качестве врагов. Представляя из себя весьма временную проблему. Мой сын весьма несдержан в своих реакциях. Возможно, это огрехи моего воспитания и дозволения. Возможно, дело в его суровом нраве северном, истинного викинга. За то ведь однажды я обратил внимание на него и предложил вечную жизнь после смерти.

Теперь мы оба цивилизованы, если можно этому дать подобное определение. Сходим за тех людей, что никогда бы не приняли нас в своё общество, в изначальном виде. Сдерживаем многие из своих инстинктов, что бурлят в крови. Ждём, когда представится удобный случай оторваться, не привлекая к себе излишнего внимания - пусть мы оба не юны, способны позаботиться о себе, но ведь нельзя забывать об изъянах существования. Люди, спустя столько веков, научились вести войну против вампиров. Солнце и серебро, наши извечные враги. Губительные, смертельные. А человечество, измученное жаждой вечно голодных существ, так или иначе, приучилось заботиться о себе. Меня не страшат и сотни людей, объединённых вместе - мне ли не знать, как вырезать целыми поселениями тех, в чьей смерти видишь лишь наслаждение. Когда-то, убив собственного отца, что казалось невозможным по заветам всем...Я был куда больше зол на весь мир этот, нежели сейчас. Куда хуже контролировал все желания свои. Юная, невинная кровь и молодые тела, обозначенные для меня естественными инстинктами....Теперь, когда стал родителем и обрёл смысл в большем чём-то, чем бессмысленная жестокость, мне совсем не трудно вести себя иначе. Приструнить внутреннего зверя. До поры, до времени, по крайней мере. Пока не найдём очередного оборотня, охотится за которым Эрик. Пока не найдём тех, кто был виновен. И тянется это уже столько веков, что я, в моём-то возрасте, практически забыл, с чего когда-то началось всё. Или люблю делать вид. Память вампиров также нетленна, как и тела, сколько бы не прошло времени. Хоть многим из нас хотелось бы забыть определённые части своей истории.

Но некоторые части её, пусть отдаются  громким ужасом, с собой хотелось бы оставить. Как имя Пандора, в памяти моей отдающееся отголосками чего-то, чему уже более тысячи лет. Обжигающее, красивое. С ароматом тела и волос, которые спустя века всё никак не могу забыть. Она была моей одержимостью, наверное, в каком-то смысле. По крайней мере сейчас, на свежую голову, именно так я могу определить свои поступки относительно неё. С того дня, как она была юной, человеческой девчонкой, пахнущей специями и цветами. А я - монстром, отнимающим чужие жизни. Не знаю...Не уверен, почему оставил в живых, когда такие, как она, всегда были самым лакомым куском. Для меня в то время. Я ведь юн был, когда Аппий обратил меня. Пандора же, чуть младше меня, была в моём вкусе, во всех смыслах. Стоило вероятно уже тогда забрать её себе.

Хоть рассуждать не о чем особенно. В конце концов, судьба всё сделала, чтобы мы встретились после. И я, не забирая её жизнь, получил всё же всё остальное. Её кровь, пока клыками разрывал нежную шею - пусть теперь знаю, что кровь вампиров священна...Для меня тогда не было подобных понятий. Я взял её тело, жаждал которым обладать, не оставив ей самой ничего. Потому что никто не научил меня ни в человеческой, ни жизни после смерти, ни о  чём просить. Рождённый в боли, ненависти и могиле с тем, кто пытал меня, веселья ради, презренного раба. Создатель-отец создал из меня того, кто умел только одно - убивать, выживая. Я же, когда стал сам создателем-отцом, обрёл новые чувства для себя, не имеющие ничего схожего с тем, что я чувствовал раньше. Милосердие, мудрость, спокойствие, цельность...удивительно, сколько всего, даже самым диким из нас, подарить могут дети. Нора и Эрик - лучшие из чувств моих, на которые я могу быть способен. Они превратили меня в того, кто я теперь есть.

Впрочем, с Пандорой, вовсе не юной уже вампиршей, всё остаётся между нами достаточно неопределённым. Мне трудно забыть время, что мы провели вместе, как сложно и воспринять наше прошлое правильно. Насилие, одержимость, бесконечная история, что имеет столько разветвлений и решений. До сих пор подобрать этому не могу подходящего определения.
И я конечно, вовсе не ожидал встретить дочь Рима на этом празднестве. Не то что бы были какие-то препятствия для того - весь мир открыт для таких, как мы. А вечера, подобные этому, что проводятся в позднее время, когда спрятались лучи солнца, самое подходящее для подобных нам время. Мы не знаем к тому же о перемещениях друг друга. Не удивительно встретиться спустя три века в одной из самых известных стран. В обстоятельствах, что подходят ей гораздо больше, чем нам с Эриком. Раб из Галлии и дикий викинг на том же вечере, что и знатная дама из Римской Республики. Вот уж воистину, смерть всех уравнивает.

Огибаю толпу, приближаясь к той, что красотой затмевает всех присутствующих дам. Им нужно много краски, париков и ухищрений для того, чтобы завоевать внимание мужчин. В то время как Пандора, этот давно распустившийся цветок, не прикладывает, как кажется, никаких усилий. Дело не в том, что она - старый вампир, чья природа ощущается подспудно даже теми, кто не знает ничего настоящего о ней.
Это, неуловимое, но ощутимо-прекрасное, не позволило мне когда-то окончить её жизнь одним броском, таким привычным действием. Оно же заставило меня когда-то вернуться к ней, в этом желании прикоснуться к бархатной коже. И не столько сорвать поцелуй, сколько забрать всё тело. Подчинить его себе, утолить самые естественные желания.

Теперь конечно, я не поступаю так. Все вокруг говорят о цивилизованности и мы с Эриком стараемся соответствовать. Насколько вообще способны сделать это. Сейчас правда время проводим с серийным убийцей, что заполонил улицы Парижа трупами, приводящими обычных горожан в ужас. Ведь им ходить теми дорогами, где происходит это. Обеспеченные же лица, знать этого города, как обычно, продолжают веселиться. Так в любые времена было. Им всегда кажется, что ни один ужас не коснётся их, из-за знатного положения.

Но я не обращаю внимания на них. Только на вампиршу, за руку с её спутником, не привлекающим моего внимания. Трудно не проявить должного внимания к ней, не обратить внимания на себе. О, какие это старые чувства, если происходящее между нами так назвать можно. Помню, как исчез, в начале пятнадцатого века. Того требовало очередное моё путешествие с Эриком, что напал на след волков. Предпочитать сына и его потребности давно уже стало моим самым естественным инстинктом. С того самого момента, как поделился с ним своим проклятьем, наша связь, как и должно...нерушима.
Впрочем, я хоть и привязал Эрика к себе, но вовсе не обязан на каждом мероприятии ходить с ним за руку. Сейчас он зажимает уже где-то дам с этого вечера. Скорее всего, добрался до того, чтобы бесстыдно, как уличным шлюхам, задрать им длинные, неудобные платья, руки запустить  в сиськи, стянутые корсетом. Ставлю на то, что сынок сегодня доберётся как минимум до троих. Я же теперь...обладаю куда более сдержанным аппетитом. Могу держать себя в руках и не прикасаться ни к кому. Ни к кому, не вызывающему действительно сильного интереса по крайней мере.

- Великолепно выглядишь. Шепчу это на ушко Пандоре прежде, чем оказаться перед ней воочию. Улыбаюсь ей сдержанно, уважительно - не в пример себе былому. Как и выгляжу, пожалуй, не слишком привычно для неё. Из века в век, я всё больше похожу на людей вокруг, сливаюсь с обществом. От набедренной повязки и голых пыльных ног, до чёрного дорогого камзола, скрывающего мои татуировки племени. Те, кто видели меня в качестве монстра во тьме, дикого и обезображенного яростью, голодом, ненавистью...вряд ли признали бы сейчас. В том, каким я стал. В качестве отца леди Норы, что строит сейчас политическую карьеру в вампирском обществе. Она, в отличии от Эрика, решила не оставаться со мной надолго, получив второй шанс. Преданная дочь, до безумной дрожи обожаемая мною. Но она...Можно сказать, что мы не так близки с ней, как с Нортманом. Сын попросил меня обратить её, что я и сделал,  в качестве дара ему. Теперь же чувствую ответственности за всё в этом мире в два раза больше. Можно наверное сказать, что за прошлое тоже.

Намеренно игнорирую спутника Пандоры - тоже вампира, очевидно. Тень, не представляющую для меня интереса. Напрягается весь, подсобирается, как и положено спутнику, и защитнику дамы. Достойное качество. Хоть и бесполезное, со мной рядом. Я был диким, сильным зверем, за полтора тысячелетия до того, как он появился на свет. В глазах нет мудрости и всё ещё плещется юность, что исчезает лишь после века убийств. Может быть и обращён не вчера, но по сравнению со мной лишь тонкая ветвь, преломить которую не трудно будет одним движением. Демонстративно, весьма оскорбительно, не обращаю на него никакого внимания. Кажется, представляется даже Арджуном, пытаясь ситуацию выровнять. Но я не трачу на него время. Пока вижу Пандору перед собой. Мне не нравится, что кто-то прикасается к ней, держит за руку. И всё же, игнорирую его существование в принципе. До тех пор, пока общество людей рядом.

- Сколько мы уже не виделись...лет? Веков, если точнее. Но не в приличном же обществе упоминать возраст дамы, хотя бы теоретический. И мой. И наш общий. Не виделись несколько веков звучит слишком грубо для тех, кто может прислушиваться к нашему диалогу. Так что, ведём себя прилично, в почти достойном обществе тех, кто для нас ничего не стоит. Всего-то мешки с кровью, в телах, так похожих на наши.
И сейчас внимание всё моё сконцентрировано на Пандоре. На аккуратных чертах её лицах, плавных изгибах тела и вечно неувядающей красоте. Рад, что не являюсь её создателем, на самом деле - подобные чувства в отцовской оболочке, подобные оценки, были бы отвратны мне. Ничего запретного или невозможного - многие из создателей состоят с детьми своими в романтических отношениях, игнорируя родительские чувства, выбирая страсть. Но  я, судить хотя бы по Норе и Эрику...Возможно, в этом был бы смысл, нечто приятное - привяжи я Пандору к себе подобным образом. Призови я её с любого конца света и она явилась бы ко мне, не в силах сопротивляться. Занеси она руку на меня и не смогла бы продвинуть её дальше, если бы я не позволил. Скажи я ей...что угодно...у неё ни шанса не было бы, чтобы сказать мне "нет".
Но сейчас, в этой экспозиции её свободы, я бы сказал, что всё происходит интереснее гораздо.
Как в этот вечер, столь примечательный восторгом от нашей встречи. Наконец определился хоть с чем-то, интересным мне на мероприятии этом.